IX. Дом и Город

 
В каждой парадигме складываются свои представления о доме и о городе. Типовая квартира в типовом доме, стандартный коттедж на стандартном участке, дома-вещи, дома-продукты, дома-машины для жилья,  дома-склады, упаковки, блоки ячеек, одинаковые со всех сторон и безразличные к окружению, лишённые собственного лица, — версии и потомки «хижин», родственники общежитий, рабочих бараков и военных казарм. На другом полюсе, в высокой, горней парадигме, возникает дом-крепость, дом индивидуальный, с собственным лицом и характером, явно и недвусмысленно заявляющий о своём присутствии, о предпочтениях и взглядах обитателей. Дома-крепости, дома-дворцы создаются хозяевами, дома-хижины независимо от цены безадресны и чаще представляют собой полуфабрикаты, допускающие или предполагающие последующую адаптацию.

Нынешние «хижины» — не более чем объекты недвижимости, лишённые эмоциональной окрашенности и культурной идентичности, строительный «фастфуд», произведённый технологами, инженерами и дизайнерами. Сколь бы временным и часто сменяемым ни становилось место проживания, уважение к Дому, жажда обретения постоянного, полноценного, собственного дома, семейного очага будут питать другую версию жилища. Эта другая, фундаментальная версия, вбирающая и огромный предшествующий опыт многих поколений, и естественные настроения большинства ныне живущих, более сложна, и отлична от «машин» не меньше, чем передаваемые по наследству тщательно хранимые семейные реликвии от товара из сувенирной лавки.

Воспитание внутри конкурирующих парадигм, под влиянием которых формируется облик  дома, можно определить как «мироподобную» и «предметоподобную». Дом, напоминающий небольшой город, с «воротами» в роли главного входа, «внутренней улицей» в роли прохода или коридора,  центральной комнатой, кажущейся «площадью», наконец, с отдельными комнатами или квартирами, по-разному обнаруживающими себя на фасаде, мироподобен, изоморфен чему-то большему и вполне самодостаточен. Дом-ёмкость, дом-машина, дом-ячейка или сообщество  ячеек неопределённых очертаний, всегда оказывается частью чего-то большего и столь же неопределённого. Такой дом решительно порывает с масштабом, пропорциями, тектоникой,  всем тем, что отличает высокую архитектуру, и упорно превращается в арт-объект, дизайн-объект, в большую вещь. Справедливо напомнить, что в горней парадигме предметный мир, включая одежду, интерьеры, мебель, суда и экипажи, всегда покорно следовал за большой архитектурой. Виртуозно выполненные макеты фасадов ренессансных соборов и церквей мало отличались от современных им шкафов и «кабинетов».

Жилище — едва ли ни самый консервативный представитель «типологической линейки», типологического ряда строящихся зданий и сооружений. Мы с успехом обживаем дома, сделанные много  лет тому назад, и обосновано восхищаемся мудростью  традиционного жилища от северной русской избы до марокканского риада. Разрушение этой культуры было по праву расценено большевиками как одно из главных условий формирования «нового» человека. Реальным итогом семидесятилетних усилий стали одинаковые квартиры и система ЖКХ, поставившие этого нового человека в полную зависимость от государства. В наши дни зависимость от государства сменилась зависимостью от бизнеса, захватившего как строительный комплекс, так и управляющие эксплуатирующие организации. Сложившийся сегодня в России «рынок продавца» мало изменил характер массового жилья, однако очевидно воспрепятствовал возрождению культуры собственного дома и частной жизни, которая не имеет прямой связи с ценой квадратных метров. Дело вовсе не в забвении или отказе от тех несомненных достижений и открытий в области массового жилья, которым мы обязаны героям архитектуры начала ХХ века. Массовое стандартное жильё было и будет востребовано теми, кто начинает жизнь и строит карьеру, теми, кто предпочитает дом гостинице и путешествия жизни на одном месте. Речь о восстановлении прерванной в 1917-ом году линии развития российского семейного дома — своего рода основы общенационального здоровья. К категории частного семейного дома можно отнести едва ли ни половину того жилья, что строится в современной России. Эти объёмы огромны и вполне отражают настроения и выбор тех, кого не устраивает больше панельная версия. Главной же проблемой становится отсутствие у профессионалов, власти и общества внятных, стабильных оснований и устойчивых представлений, способных породить нечто сопоставимое по своим достоинствам и законченности с дореволюционным жильём и нынешними зарубежными аналогами.

Сходным образом  выглядит состояние современного, в т.ч. российского города, так же  ставшего местом встречи и предметом соперничества двух парадигм. В перечень немногих достижений современного градостроительства можно включить разве что малоэтажные микрорайоны первого поколения, возникшие в СССР, Скандинавии или Великобритании. Куда менее успешными оказались последующие опыты по созданию новых городов, спальных районов, массивов многоэтажного социального жилья на Западе и на Востоке, ставших средоточием гораздо более серьёзных и труднее разрешаемых проблем, чем увядающие деревни и малые города. Именно градостроительные итоги ХХ века куда менее привлекательны, чем итоги  предшествующего, XIX столетия, кажущегося сегодня временем самых крупных открытий и достижений, включая метро и независимые от улиц железнодорожные магистрали, связывающие город и с регионами, и с вполне комфортабельными пригородными посёлками. Наиболее продуктивные и привлекательные, выдержавшие проверку временем градостроительные акции ХХ века, вроде восстановления разрушенных войной российских городов или  создание района Тель-Авива, именуемого Белым городом, выполнены по рецептам высокого градостроительства XIX столетия. ХХ-му веку оставалось лишь добавить внеуличную сеть автомагистралей, позволивших застроить пригород и сформировать огромные урбанизированные территории, именуемые агломерациями.

Если сопоставить российский город столетней давности с городом наших дней, то непредвзятому, независимому наблюдателю с «чистой головой» должно показаться, что это не просто разные города, но города, принадлежащие разным народам, носителям разных культур. Несходство старых и новых городов, равно как и старых и новых частей одного города — явление распространённое. Но если контраст между старым и новым Дели, между туземной и европейской частями Феса и Маракеша вполне объяснимы, то различия Москвы в пределах Камер-Коллежского вала и Москвы вдоль МКАД может показаться особым случаем коллективной шизофрении. Между тем это состояние является нормой, подтверждённой и действующими правилами, и самой практикой. В каждой из частей, исторической и современной, имеющей твёрдые границы, свои законы, присутствуют своя власть и свои специалисты. В исторической части властвуют органы охраны, подчиняющиеся министерству культуры, здесь действуют режимы и регламенты,  запрещающие всякое новое строительство. Работать в этих зонах могут лишь квалифицированные министерством культуры реставраторы. В новых районах, за пределами исторического города власть принадлежит строителям. Внятные регламенты, судя по результатам их деятельности, здесь отсутствует, как отсутствуют какие-либо ограничения в отношении лиц, допускаемых к работе на этих территориях. Исторический город для туристов и экскурсантов, современный для жителей, — приблизительно так выглядит нынешний компромисс. Идея полной сегрегаци, разведённости и противопоставленности памятников и «не памятников», рождённая модернистским сознанием адептов «современной» архитектуры, возникшая в дольней парадигме, парадоксальным образом совпала с настроениями и  интересами охранителей. Озабоченность судьбой отдельного памятника воспрепятствовала осознанию реальной ценности типа среды, сформировавшейся в историческом городе. Историческая среда не расценивается, как нечто благоприятное и воспроизводимое, а строящийся современный город не сделал ни малейшей попытки обрести черты города исторического, т. е. вернуться  в естественное состояние, вновь войти  в тот процесс, что был насильственно прерван в 1956 году хрущёвским постановлением «об излишествах». Охранители и их антиподы по-прежнему озабочены судьбой отдельного дома, старого или нового, но не судьбой города, не связью между домами, не связанностью старой и новой ткани и целостностью городского контекста.

Интеллектуальные причины удивительного хаоса, в который периодически погружаются в т.ч. российские города, обнаруживаются в конце XIX столетия. Состояние европейского города и  деятельность архитекторов-планировщиков подвергаются  агрессивной критике со стороны людей, далёких от архитектуры или не обременённых академическим воспитанием. Усилиями Э. Говарда, А. Сориа-и-Мата, Ле Корбюзье, Н. Милютина и других возникают «дольние» концепции города-сада, линейного города, города небоскрёбов, бескрайнего города одноэтажных домов, и города-трудового лагеря.

Следующая волна «альтернативного градостроительства» накатилась столетие спустя, в конце ХХ века, и принесла с собой как новых «знахарей и гадалок», рекомендующих быстродействующие средства вроде «открытых пространств» и велодорожек, так и людей более осведомленных, именующихся урбанистами, градуправителями, градоведами и т.д. Несмотря на очевидное несходство новаций 1920-1960-х годов и новейших урбанистических настроений, у них общий враг и оппонент — традиционное градостроительство. Зоной столкновений горнего и дольнего были и остаются генплан и его заменители.

Генеральный план и сопутствующие документы, вроде правил землепользования и застройки (ПЗЗ), теоретически не терпят неопределённости и недосказанности, поскольку работают с физической реальностью. Эти инструменты, созданы архитектором-градостроителем, планировщиком и используются при осуществлении необходимых структурных изменений.  Инструменты управления городом, предпочитающие регулирование и оптимизацию, и уместные в практике благополучных городов, работают с цифрами и словами.

Специальность генпланов — большие проекты и программы, решительные  преобразования и гигантские сооружения вроде московского Дворца Советов, президентских проектов Парижа, самых высоких небоскрёбов, самых протяжённых дорог и мостов. «Малые дела» — точечные акции, простые  действия, прямые шаги и «движение снизу вверх» имеют  особую, другую, «дольнюю» природу. Благоустройство улиц и скверов, информация о пробках на дорогах и аренда велосипедов — примеры популярных акций, не нуждающихся в генплане. Масштабные, долгосрочные планы, в первую очередь, это дело власти, обязанной быть выдержанной и терпеливой. Стремление к скорейшему результату и немедленной прибыли — отличие бизнеса, всячески старающегося заразить власть своими настроениями и перетащить на свою сторону. Между большим и длительным, с одной стороны, малым и немедленным, с другой, не количественная разница. От советского состояния, когда государства и власти в городе было слишком много, а бизнеса не было вовсе мы перешли к состоянию противоположному, когда судьба города во многом оказалась подчинена интересам бизнеса. Прямым следствием этого  становится хроническое отставание инфраструктуры, требующей долгосрочных действий, больших денег и постоянной заботы.

Разные подходы, один из которых строится на внимании к  домам, а другой сосредоточен на связях между домами, порождают разные морфологии, разные типы городской ткани. В одном случае мы сталкиваемся с непрерывностью и подогнанностью зданий, земельных участков и коммуникаций, в другом — с решительной независимостью компонентов, неясностью  ролей и связей друг с другом. Именно нескоординированность составляющих привела к возникновению в России своего рода официального самостроя, хаотической застройки, парадоксальным образом сочетающейся с жесточайшими нормативными ограничениями. Разрушение системы привычных и понятных пространственных ориентиров, смешение главного и второстепенного, сделало неизбежным обращение к искусственным инструментам ориентации и поиска вроде навигационных систем.

Это состояние сложилось не стихийно, но стало итогом упорной и успешной борьбы адептов альтернативного градостроительства и новой архитектуры с ансамблем. Именно ансамбль, предполагающий строгую согласованность и иерархию открытых и закрытых пространств, представлялся очевидным анахронизмом и чуть ли не атрибутом тирании. Взгляды такого рода, возможно, сложились в процессе формирования личности отцов современной архитектуры, начинавших свою карьеру с проектирования вилл и отдельных зданий, самоценность и самостоятельность которых они интуитивно стремились сохранить внутри изобретаемых ими городов. Концепции города для Ле Корбюзье, А. Аалто и Ф.-Л. Райта были чем-то вроде весомого аргумента в пользу тех домов, которые они построили или собирались строить. Много лет назад историк и теоретик градостроительства, защитник архитектурного ансамбля А. Бунин на лекциях в Московском архитектурном институте мягко утверждал, что Ле Корбюзье слабый градостроитель и доверять ему не следует. Тем не менее, студенты упорно А. Бунину не верили. Вокруг строились «черёмушки» и царили иные настроения. Нам, слушавшим его студентам, понадобилось не менее полувека, много больше, чем европейцам, чтобы убедиться в том, что прав был А. Бунин, а созданные по модернистским рецептам спальные районы и «моногорода» — средоточие самых болезненных социальных и технических проблем. Невиновность ансамбля и абсурдность обвинений в его адрес не должны вызывать сомнений, равно как и беспочвенность обвинения в политической окрашенности принципов «свободной планировки», ставшей антитезой ансамбля. Если ансамбль объединил архитектуру и градостроительство, гарантируя непрерывность и связанность дома и города, то свободная планировка установила жёсткую грань между отдельным домом и сообществом, группой домов, возложив ответственность за дома и планировочные решения на разных специалистов и разные документы. Ансамбль стремится к упорядоченности и порядку, причём порядку видимому. Ансамбль стремится к завершённости, законченности  на каждом этапе формирования, которое может продолжаться до бесконечности, даже если ансамбль объявляется памятником. По сути, ансамбль есть предельное состояние, высшая форма контекстуальности. Вопреки популярному мнению, что в роли ансамбля может выступать лишь семейство крупных общественных зданий, таковым по сути является любое, большое и малое, открытое публичное пространство, организованное домами, т. е. улица, площадь, бульвар, сквер, которые, объединяясь, разворачиваясь от центра, в идеале охватывают всё пространство города.

Ансамбль и упорядоченность не тождественны симметрии, регулярности или размещению домов под прямыми углами и прокладке дорог по прямым линиям. Эти признаки в равной мере могут быть отнесены и к свободной планировке, главные черты которой — пространственная незавершённость, открытость, разомкнутость и независимость компонентов. Очевидным следствием этого стало возникновение и обострение проблемы «открытых пространств», остающихся между домами пустот и разрывов, которым трудно придумать и имя, и оправдание. Решение этой проблемы, порождённой дольними представлениями, следует по-видимому связать с обращением к иной, горней парадигме.

Важнейшее принципиальное и главное отличие освоенного, организованного, культурного ландшафта заключено в наполненности значениями и смыслами. Пространственную ткань города, совокупность его клеток и каркаса сопровождает ткань смыслов — смысловой каркас и смысловое районирование. Центр и окраины, главная площадь и главная улица, городские ворота, городской сад, водоём и фонтан, храм, рынок, кладбище, вокзал — непременные атрибуты мира, без которых он оказывается непонятным и неполноценным. Переименование улиц, снос стен, памятников, кладбищ и храмов, ликвидация границ, блокада улиц — акты по своей сути далеко не технические. Более того, изменение или забвение смыслов часто представляются действиями более радикальными, чем физическое устранение их носителей. И, напротив, привнесение смыслов, раскрытие  смыслов существующих, скрытых или забытых, вполне способно возродить, вернуть жизнь, доверие и уважение деградирующим городским пространствам, определить поведение, ощущения и переживания.

Дольний взгляд смыслов почти не различает и к смыслам равнодушен. Основой практического подхода, практической альтернативы является функция и её ипостаси, целенаправленное действие, сценарий или процесс. Этим процессам и действиям показаны сходство и унификация, они закрепляются, фиксируются некими устойчивыми функциональными единицами, моделями и образцами вроде одинаковых типовых квартир, домов и районов. Существующие в этой парадигме немногие значения, как правило, носят искусственный, заимствованный характер и мало связаны с контекстом, а их бытию, как правило, сопутствует появление альтернативных, неофициальных параллельных смыслов и значений, создаваемых народом и принадлежащих городскому фольклору.

Город, возникающий в системе высоких, академических представлений, питаемый традицией и уважением к естеству, многофункционален в целом и складывается из многофункциональных клеток и частей. Части изоморфны целому, а в роли главных частей такого города выступают градоподобные, относительно завершённые, во многом самостоятельные, наделённые своим, неповторимым характером районы.

Разнообразие — неотъемлемая черта города, состоящего из непохожих, но внутренне однородных районов, отличающихся взаимосвязанными характеристиками — плотностью и морфологией. Этот город «холмоподобен». Его центр высок и плотно заполнен, к краям застройка редеет, а её высота снижается. Антиподом такого города становится моногород, монофункциональный, делящийся на однофункциональные зоны, которые в свою очередь делятся на всё более простые элементы. Эти города, возникающие с середины прошлого столетия, принципиально однообразны, не меняются от центра к периферии и не расположены к морфологическим различиям.

Каждая из парадигм реализует свою стратегию формирования города. И если одни настаивают на преемственности и реконструкции существующей ткани, её развитии и перерождении, на сохранении наследия, то другие предпочитают  новый город на  старом или на новом месте. Город, строящий планы на будущее, опираясь на прошлое, и город, возникающий мгновенно из небытия, — разные города, парадоксальным образом существующие в одно время и на одной земле. Реконструкция, ревитализация имеют в своей основе сохранение — ценой поддержания и адаптации существующей ткани города к меняющимся условиям. «Новый» город носит временный характер, не способен стареть и реконструироваться. В теории его положено снести, ликвидировать и заменить ещё более новым. Поскольку нечто подобное часто бессмысленно или невозможно, стагнация новых городов и районов почти неминуема, что придаёт особую ценность любым продуктивным попыткам их переосмысления и переустройства. Стратегия нового строительства и стратегия реконструкции, тем не менее, из конкурентов вполне способны превращаться в партнёров, сотрудничающих в пределах одного города или агломерации, и делящих ответственность за сложившиеся центральные районы и развивающиеся пригороды с окраинами.